Художник Петр Кончаловский: биография и картины

2017-12-29_110024Все, кто знал Петра Петровича Кончаловского, говорили о нем, как о великом жизнелюбце. Жизнелюбие было и натурой его, и мироощущением, и, как ни покажется странным, удивительное чувство жизни не только определяло его творческий метод — оно становилось самим творческим методом. Он прожил большую жизнь — умер в возрасте восьмидесяти пяти лет в 1961 году.

Войны, революции были в его биографии… Но он никогда не вспоминал о тяготах, которые довелось испытать,— не потому, что не хотел обременять собеседника тяжелыми впечатлениями; когда он рассказывал о своей жизни, можно было бы подумать, что этих тягот и вовсе не было.

Первые послереволюционные годы… Да, было голодно, но разве об этом тогда заботились? Он не понимал тех художников, которые эмигрировали, его возбуждала атмосфера, которой жила страна: постоянные диспуты, каждый день возникали новые художественные группировки, сочинялись манифесты. И работать успевали, да как работать! А если из деревни привозили сало, знакомые извещались, что лежит на балконе кусок замороженного сала, — вот и праздник…

В 41-м году он не эвакуировался из Москвы, работать приходилось в нетопленных комнатах, но если уж что-нибудь вспоминать… Идет он по заснеженной улице, а навстречу девушка: «Где здесь кровь сдают?..» Он написал картину, в которой изобразил все так, как видел в жизни. Картина не очень ему нравилась, потому что не вполне выражала мысль, которая родилась у него тогда: истинное самоотвержение естественно, как сама жизнь, и рождается любовью к жизни.

Да, жизнь врывалась в его мастерскую, он ощущал ее напор, захваченный ее могучим, пестрым потоком, он брался за кисть, как будто вступал в единоборство. Его вело желание — все объять, все одолеть, справиться. Вряд ли был хотя один день без живописи. Он был жаден на новые впечатления: много путешествовал, был в Венеции, Сиене, Мадриде, Арле, Париже, Архангельске, на Волге, в городах и деревнях на Кавказе…

В 1925 году вместе с сыном и женой художник Петр Кончаловский приехал в Новгород. Он надеялся здесь и поработать и отдохнуть, И совершенно не представлял себе, что первые же впечатления будут так сильны. На каждом шагу ему хотелось восторгаться и восклицать: «Руси дух пахнет!»

Соборы не походили ни на одну виданную фотографию или репродукцию. Они были живые. Что их делало такими — солнце, особая шершавость стен, построенных из необработанного белого камня, или десять веков истории? Да, было особое чувственное удовольствие — в созерцании стен, куполов, башен ощущать течение времени, истории. Кончаловский вспомнил эпизод, который произошел когда-то с Суриковым. Вскоре после окончания «Утра стрелецкой казни» он стоял у окна Исторического музея и глядел на площадь. Подошел какой-то критик и спросил: «Скажите, Василий Иванович, с каким историком вы советовались, когда писали свою картину?» Суриков, указывая на главы Василия Блаженного, ответил: «Я с ними советовался. Они ведь все это видели».

Делая наброски, Кончаловский понялл, что пафос его полотен будет именно в этом — в воссоздании чувства истории.

Впрочем, когда он начал делать первые портретные зарисовки, его захватило это же чувство. Стоило только вглядеться в лица новгородцев! Они были не широкоскулые и круглые, как в средней полосе России, а продолговатые с правильными чертами и взглядом, который подчас пронзал своей светлотой и ясностью. Это были те же лица, что и на новгородских фресках. Как передать в своей живописи это поразившее его чувство близости времен?

Однажды художник забрел в старорусский трактир по Буяновсной улице. Чай здесь подавали в самоварах и пузатых, расписанных крупными цветами чайниках. Половые бегали как угорелые с полотенцами через плечо и подкосами, на которых чего только не стояло! Деревянные, чисто выскобленные столы были покрыты кумачовыми скатертями. Приходили сюда мужики, приехавшие на ярмарку, рыбаки, вернувшиеся с Ильменя, с Белого моря. Разговор шел прямодушный, задорно-грубоватый, меткий. Художник почувствовал, что должен писать картину. Уговорить завсегдатаев не составило труда, тем более, что он не просил их сидеть неподвижно, — важнее всего было сохранить естественность их поз во время разговора. Холст с подрамником установил прямо в трактире, только и по¬просил, чтобы двери закрыть на время сеанса.

Уже когда работа была окончена, художник почувствовал какое-то смутное беспокойство. Ему показалось, что верно переданные бытовые детали, сама атмосфера, воздух трактира заглушили, задавили тему, которая должна была пробиться исподволь и вдруг удивить и остановить зрителя. В центре полотна три новгородца, ведущие оживленный разговор. Один подначивает другого, а тот, вместо того чтобы обидеться, хохочет, только в голове пятерней скребет. Третий в стороне не остается — вносит в раз-говор свою долю перца. Лица — каждое на особинку. Когда художник их писал, он думал о родословной этих людей, родословной, которая вобрала в себя великую часть истории России. Вот эти-то его мысли должны были пробиться к зрителю. Но, по-видимому, он сам поставил преграды, увлекшись, перегрузил полотно живописными деталями, бытовыми подробностями.

Летом следующего года Кончаловские снова приехали в Новгород. Из окон дома, где они поселились, виден был Ильмень, рыбачьи баркасы, дорога, которая шла берегом озера. Вид¬но было, как поднималась пыль за телегами, — это возвращались с ярмарки мужики. Тогда и возникла мысль о полотне, которое художник назвал «С ярмарки».

2017-12-29_105958

Обычный летний день. С озера дует свежий ветер. Облака повисли над водой так низко, что не поймешь, где белеет парус — на воде или на небе. В телеге четверо: кряжистый старик, девочка в платочке — узелок из рук не выпускает, везет гостинца младшеньким, — молодой мужик с обветренным, почерневшим от солнца лицом с вожжами в руках, четвертый, в розовой рубахе, лежит ничком в телеге, спиной и зрителям.

Художник употребил прием, которым часто пользовался Суриков — изобразить людей в минуту молчания. Этих четверых не связывает ни действие, ни разговор, каждый из них сам по себе, занят собственными мыслями.

…Когда-то в юности Кончаловский часто бывал в мастерской Василия Ивановича. Покоренный силой суриковских полотен, пытался разгадать секреты его живописи. Потом их отношения перешли в родственные: Кончаловский женился на Ольге Васильевне, дочери Сурикова…

Кончаловский подумал, что как никогда ему были бы сейчас необходимы рука и глаз старого мастера. Он вспомнил суриковский этюд, который в семье называли «Голова боярыни Морозовой». Писался он со старообрядки-начетчицы. Когда великий князь выразил желание приобрести его, Суриков ответил: «Денег у вас, князь, не хватит». Он дорожил им необычайно. Может быть, потому, что хранил этот этюд тайну его мастерства — в характерах людских, обычных, заурядных характерах прозревать подлинно народное, историческое. Да, Суриков умел видеть историю в современном.

Кончаловский писал сегодняшний день, сегодняшнюю повседневную сценку — едут мужики с ярмарки. Зритель должен поверить, что не исторические герои, не какие-нибудь былинные богатыри, переряженные в обычные портки и рубаху, сидят в телеге, а мужики, которых можно встретить на новгородщине по всем дорогам, во всех селах… Но откуда же это умение оставаться величавыми в самых непринужденных позах, это спокойствие силы в обычном жесте, это благородство в почерневших от солнца лицах?..

Когда потом про картину говорили: «А ведь есть здесь что-то суриковское», — Кончаловский торжествовал. Значит, удалось задуманное.
Он приезжал в Новгород еще на одно лето. Написал картины «На Ильмень-озере» (рыбаки в лодке), «Рыбный рынок».

2017-12-29_110135

Вариации одной и той же темы. Она была неисчерпаема, как неисчерпаемы и решения. В «Рыбном рынке» художник задумал композицию резко контрастную.

2017-12-29_110319

На переднем плане — громадный деревянный чан с живой рыбой. Она трепещет, переливается чешуей на солнце. Бьет в нос запах острой свежести, осязаешь трепетание живой плоти. А вот спокойно-горделивая фигура рыбника на среднем плане. Усмешливо-пронзительный взгляд светлых глаз, значительное в своей простоте и правильности лицо на фоне раздуваемых ветром, пронизанных солнцем парусов рыбачьих баркасов. Фигура молодца, овеянная поэзией древних фресок, сказаний, былин.

Все более мужественно, жизнеутверждающе страстно, все раздольнее звучала, нарастая, тема народа.

Вам понравилось? Нажмите кнопочку:

Метки , , , . Закладка постоянная ссылка.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *